Павленко Виктор Яковлевич
В СУМЕРКАХ ПОЗДНЕГО ТОТАЛИТАРИЗМА

(Произведение находится в фонде А.И.Солженицына)

Научный - 2009
Встреча с Учителем

Навстречу жданной нашей доле
Рвались мы в путь не наугад, -
Она в согласье с нашей волей
Звала отведать хлеба-соли.
Давно ли? Жизнь тому назад.
(А. Твардовский)

     Весной 1964 года я заканчивал 7 класс 23-й Симферопольской восьмилетней школы. Однажды в классе появилась выпускница нашей школы Люда Лиференко и пригласила нас всех на экскурсию в юношескую обсерваторию, располагавшуюся в городском детском парке. Собралось человек пятнадцать. Люда рассказала нам о Симферопольском обществе любителей астрономии (СОЛА), потом что-то смотрели в телескоп, и она предложила записаться в астрономический кружок. Это сделали несколько человек, в том числе и я, оставшийся через пару недель в одиночестве.

     Не скажу, что был страстным любителем астрономии. В то время мои интересы еще не определились, я был "вещь в себе", многое в окружающей жизни было непонятно. О будущем не задумывался. Погулять - это я любил. Интересы были зыбкие, неопределенные, учился средне. Дружеские привязанности не были глубокими и прочными. Неосознанное желание как-то с пользой проводить время было причиной того, что я остался в СОЛА. На меня оказало сильное впечатление и то, что Люда Лиференко еще школьница (она училась в 10 классе другой школы), а уже как взрослая рассказывала об астрономии и ей доверили провести экскурсию. Следует сказать, что я не рос "уркаганом" (самое страшное ругательство моей мамы). Чтение книг было бессистемным, хаотичным. Я ходил в ближайшую библиотеку, где прилежно брал книги. Библиотекарь Ася Борисовна, все время почему-то кутавшаяся в шаль, всегда называла автора книги. Из прочитанных в детстве книг особенно запомнились "Вернейские грачи" и "Бемби", авторов которых, к огромному сожалению, не помню. Первая была об испанских событиях 1936-1939 гг. В ней я мало что понял, но меня поразил стиль. Это был стиль, в котором позже писал свои книги Михаил Анчаров, книга которого "Теория невероятности" произвела на меня огромное впечатление. И вторая книга была грустная, об олененке. Мне запомнилось еще одно произведение. Это была книга Хантера "Охотник" - о приручении хищных животных в африканских джунглях. Её дал почитать мой одноклассник. Я забыл ее вовремя вернуть, скоро она расползлась на отдельные части. Листы я не подклеил, они быстро растерялись, а на ее остатках я увидел однажды сажу - книгу кто-то использовал, как подставку под чайник. Отношения с одноклассником испортились.
     Мои родители направлять мои читательские интересы не могли, так как все дни пребывали в заботах о хлебе насущном - в семье было семеро детей. СОЛА обещало внести какую-то новую струю в мою жизнь. Здесь у каждого было дело, все были постоянно чем-то заняты. СОЛА для каждого из нас было шансом что-то изменить в своей жизни.
     В младшей группе секции общей астрономии (СОА) нас было человек десять, все были из разных школ города. На занятиях многое было непонятно. Нужен был какой-то дополнительный мотив, который повлиял бы на то, чтобы я остался здесь. Им стал приход в СОЛА Коли Турчанинова, моего одноклассника.
     Школа, где мы учились, как я сказал, была восьмилетняя, маленькая (сейчас в ней Симферопольский то ли ОМОН, то ли "Беркут" - одним словом, какое-то милицейское подразделение на улице Куйбышева). Помещений, в том числе для трудовых мастерских, не хватало, поэтому уроки труда проводились в соседней, 20-й школе, в пятнадцати минутах ходьбы от нашей. Совершая путешествия на уроки труда, мы намеренно не спешили, и у нас всегда был уважительный повод для опоздания. На одном из таких уроков Коля подошел ко мне и сказал, что хотел бы попасть в обсерваторию. Вечером мы пришли в СОЛА вместе. Отныне на занятия в секцию общей астрономии ходили вдвоем, возвращались тоже вместе. Мы стали друзьями. У нас было много времени для совместного обсуждения всего, что объединяло.
     Занятия проводил Василий Васильевич Мартыненко, рабочий стол которого находился в так называемой комнате Совета СОЛА. По выходным к нам из Крымской астрофизической обсерватории приезжала экстравагантная Мирра Борисовна Попова, ее лекции были полны непонятных терминов. Иногда с нами занимались старшие СОЛАвцы.
Скоро я заметил, что Коля пропадает в ЛАФи (лаборатория астрофизики) - так мы называли нашу мехмастерскую. Инструктором в ней работал Георгий Викторович, хороший специалист. У него были золотые руки. Мальчишкам, желавшим что-то мастерить руками, позволял работать в мастерской СОЛА. У него всегда находилась интересная работа. Таким людям в детских учреждениях нет цены.
Заканчивалась весна, началась подготовка к летним метеорным экспедициям, и В.В. - так мы между собой называли Василия Васильевича - дал нам, членам СОА, задание. Оно заключалось в том, чтобы сделать конструкцию, позволяющую соединить трубку АТ - автоматическую трубку для наблюдений телеметеоров - со штативом. Трубка должна была двигаться по "альфе" и "дельте", и Коля придумал простой и оптимальный вариант, что произвело на В.В. сильное впечатление. Он вслух выразил свое изумление изделием Коли. В этот момент каждому из нас хотелось оказаться на его месте. Но, увы, наши работы были неуклюжи, грубы, не работали, и В.В их забраковал, все до последней. Нам хотелось научиться делать, как Коля. А Колина работа была использована как образец. Но и копиисты не из всех получились. Это было похоже на экзамен в средневековой мастерской ремесленника, когда комиссия, состоявшая из знающих свое дело мастеров, давала задание ученику изготовить шедевр - экзаменационную работу, а потом строго и придирчиво судила и рядила... В.В. был в этом экзамене последней инстанцией. Знаю, что те экземпляры, которые сделал Коля, служили долгие годы и облегчили наблюдения телеметеоров.
     Говорят о некоем особом педагогическом таланте В.В. Об этом сложно говорить уже хотя бы потому, что воспоминания о годах, проведенных в СОЛА - постоянная ретроспекция и, конечно, тогда я не задумывался об этом. Сейчас я бы сказал так: педагогический талант В.В. был в том, что в созданном им обществе нам было психологически комфортно - очень много чего для сердца, ума и души мы там находили...
И все же есть некоторые и "осязаемые" составляющие педагогического таланта Учителя. Вот, например, уже упомянутое чуть выше задание, которое он нам, младшей группе, дал. Дал всем - каждому персонально. Он увидел, кто на что способен. Результат был налицо и он, особо выделив Николая, показал, как надо поступать остальным.
     А вот еще один случай. Всем СОЛАвцам давалось задание: ежевечерне наблюдать двойную звезду (не помню названия), одна из них переменная. Цель: определить в звездных величинах изменение блеска переменной звезды, обязательно вести записи. Опыт глазомерной оценки блеска имел практическое значение для визуальных наблюдений метеоров. Своего рода тренировка, чтобы каждый наблюдатель мог более точно определять звездные величины метеоров, наблюдение которых было, как известно, главной задачей СОЛА. Вся эта работа - наблюдение переменной - занимала минут пять, но каждый должен был показать свои записи, сделать отчет о своих наблюдениях. В.В. всегда требовательно допытывался: где, в котором часу велись наблюдения каждым из нас, просматривал записи, которые мы делали. И здесь он видел, кто на что способен. Это как тест, показывающий, на кого можно надеяться в научной работе.
     Еще одно направление работы СОЛА - так называемые "массовые наблюдения Луны". Их мы проводили в городском саду (возле кинотеатра "Симферополь"). Это была одна из форм пропаганды астрономических знаний среди населения. В.В. очень серьезно относился к популяризации астрономических знаний и "пропускал" нас всех через эту форму работы. Во-первых, живая беседа с незнакомыми людьми во время этих наблюдений формировала в нас коммуникабельность, умение свободно вести себя перед аудиторией, что впоследствии многим из нас очень пригодилось в жизни. На дни, когда вечером видна Луна, составляли график проведения наблюдений в городском саду. И каждый вечер в назначенное время, если небо было ясное, дежурные, а это обычно были 2-3 человека, приходили в горсад к директору. У него хранился небольшой телескоп, кажется, "школьный". Когда наступали сумерки, мы выносили телескоп на площадку у фонтана возле Зеленого театра и всем желающим в течение 2-3 часов показывали Луну, планеты, другие интересные небесные объекты, рассказывали о них, что знали, приглашали, особенно школьников, посетить СОЛА. Эти наблюдения были одним из шансов пополнить СОЛА новыми членами. В.В. не допускал срыва массовых наблюдений. Ругал, но не "базарно", находил слова, от которых становилось не по себе. Не уговаривал, не стыдил, а подводил человека к самостоятельному выводу: в СОЛА нет малых дел, общественное выше личного, оставь личное за порогом.
     Копирование карт - вот что было сущим наказанием. Подозреваю, что не только для меня. Рутинное, не творческое занятие, оно требовало усидчивости. Копировали вручную на стекле с подсветкой снизу. Копируя, хорошо запоминали созвездия. Ежедневно каждый из нас должен был скопировать 3-5 карт. Чтобы скопировать одну карту, надо было провести в неподвижности минут десять. Иначе сделаешь что-то не так, и потом наблюдатель метеоров не сможет их правильно нанести на карту, сделанную с ошибками. Такие наблюдения теряли научную ценность. Сердце замирало, если качество копирования карт проверял В.В. Если он обнаруживал ошибку, то терпеливо пояснял, что научный результат при работе по такой карте будет нулевой - ведь наблюдатель не сможет ориентироваться по карте, сделанной с ошибками, а значит, пойдут насмарку все наши усилия.
     Еще одно требование: знать созвездия, знать звездные величины возможно большего количества звезд, тренироваться в умении определять расстояния между звездами в градусах. Все это было необходимо для визуальных наблюдений метеоров.
     Сильное влияние оказывали встречи с учеными, которые организовывал В.В. Вспоминаются лекции Б.М.Владимирского, К.Любарского, Саши Щербакова, В.И.Проника, В.М.Можжерина, приезды в СОЛА Бронштэна (председатель Всесоюзного Астрономо-Геодезического общества, кстати - племянник Л.Д.Троцкого, но об этом родстве мы тогда не знали), астронома и поэта Комберга из Киева, Бахарева из Душанбе.
Некоторые посетители после своих выступлений перед "молодой порослью" в дневнике СОЛА оставляли автографы. Например, вот автограф, очень напоминающий "лицейскую" запись А.С.Пушкина: "Вновь я посетил...
Сознание, что я хам (притом не в солавском, а в обычном смысле) - ибо мало уже с СОЛА приходится иметь дела - мешает мне выразить свои восторги и наводить критику". Кронид Любарский.
Запись сделана в апреле 1965 года.
…Прошли годы. Однажды я вошел в "харчевню" - так мы называли пристройку для отдыха после наблюдений - и удивился: по всей длине двух стен стояли стеклянные витрины, в них на полках, как на выставке в музее, красовались десятки роскошных камней. В углу был рабочий стол В.В. - сюда он перенес свое рабочее место.
- В мои годы в СОЛА камни не собирали. Чье это чудо? - спросил я .
- Я собираю камни, - сказал В.В. Спустя минуту задал неожиданный вопрос:
- Как мне в Киеве найти Петра Никитича Буинцева?
  Я опешил: человек, о котором меня спросил Василий Васильевич, для меня значил очень много. Мы с В.В никогда не разговаривали о "каменщике" П.Н.Буинцеве (о нем ниже). Мне было интересно, откуда В.В. знает о моем знакомстве с ним. Но я не спросил, а он не нашел нужным сказать о мотивах интереса к Петру Никитичу. В этом одна из черт В.В.: он не "пялил" себя наружу перед любым, он не был "рубаха-парень", он был трудным в общении. Став сам "каменщиком", он искал тех, кто занимался этим же.
     В сознании остались вечно юными мои сверстники, рано ушедшие из жизни: Юра Лысенко - погиб на Кара-Даге; Люда Голянтус; Володя Боровиков - погиб в армии; Валера Арсентьев, Леня Пушной, Наташа Давыденко.

Фон эпохи

"...Нас время учило..."
(Б. Окуджава)

     На некотором удалении от нас, как нить через все поколения, всегда маячил человек вне возраста, почти сверстник Василия Васильевича - Женя Федоров. О нем ходили легенды. Он только что переехал из Севастополя в Симферополь. О причинах рассказывали почти шепотом, "темнили". Дело, будто бы, было так. В СОЛА попал на рубеже 40-50-х гг. Окончил приборостроительный в городе-герое, поступил в аспирантуру. К этому моменту "оттепель" закончилась, и пошло-поехало: барды, КСП (клубы самодеятельной песни) - начиналась эпоха диссидентской Фронды. Однажды спели песню Галича о роте, которая вся полегла в бою из-за неумелого руководства политрука. Пришили "политику": КСП разогнали, Женю "попросили" из института, на работу нигде не брали - изгой. Переехал в столицу Крыма. Он "дистанцировался" от СОЛА, чтобы интерес КГБ к нему не навредил юношеской организации - многие СОЛАвцы водили дружбу с Женей. В.В. знал об этом и переживал, как бы это не отразилось негативно на СОЛА, его детище.
     Вообще, историю В.В. и СОЛА нельзя вырывать из контекста эпохи. Что-то становится понятным при совмещении, наложении СОЛА на события того времени. Дух СОЛА и дух той эпохи... Некоторые говорят, что никакого духа СОЛА нет, а есть простая ностальгия по детству, а детство, как принято считать, самая счастливая пора жизни. (В скобках заметим, что так считают взрослые, дети думают иначе). "Старые СОЛАвцы", употребляя слова "дух СОЛА", знают, о чем говорят, но затрудняются объяснить это чувство, переживаемое, несомненно, каждым из нас. Есть и "осязаемые" составляющие этого переживания: гитара, песни В. Высоцкого, Б. Окуджавы, Ю. Кима, Ю. Кукина, Городницкого, Клячкина, Новеллы Матвеевой, Берковского, книги Грина, метеорные экспедиции, трепет перед вечными тайнами звездного неба, общение, в котором учились мудрости молчания, и многое другое. СОЛА было духовным убежищем, нашей Шамбалой (в буддизме - духовный центр мира, рай, который размещают в Гималаях), которую - парадокс! - мало затронуло все то, что парадно, бравурно и навязчиво лезло в душу с экранов TВ, из радиопередач и газет, беспардонно навязывало дурной вкус, серость и шаблон. СОЛАвский дух "выбраковывал" безвкусицу, он способствовал появлению личностей, был той средой, которая помогала юным найти себя. Здесь можно было "примерить" всякие роли, которые готовила нам жизнь. "Идеологизм", двуличие и лицемерие, которыми была пропитана вся тогдашняя жизнь, как-то обходили стороной СОЛА. Это была уникальная детско-юношеская организация и потому, что в ней никогда не было комиссаров, политработников, политинформаторов, пропагандистов и агитаторов, не было ни временных, ни постоянных пионерской и комсомольской организаций. Хотя были свои и генеральный секретарь, и организационный секретарь. Ума не приложу - как за такие названия Василию Васильевичу не указали "товарищи". Ведь Генеральный секретарь в нашей стране был единственный, и появление еще одного - детского - могло вызвать нежелательные ассоциации.
     Никогда не слышал от В.В. ни слова о том, как он воспринимает происходящее вокруг СОЛА или далеко от него. Почему он молчал? Боялся? Думать так - значит сильно упрощать. В.В., как и все мы, был человеком своего времени, эпохи, в которую было дано родиться. По-видимому, он считал ниже своего достоинства говорить о политике. Как-то уже много позже в беседе с Хуаном-Карлосом, молодым испанцем, я спросил:
     - Как в современной Испании оценивают роль каудильо Франко ?
     Парень ответил, как. А затем, помолчав, добавил:
     - У меня на родине люди редко говорят о политике. Говорить об этом считается признаком дурного воспитания.
     Хороший урок преподал мне этот юноша! Интеллигентный испанец может станцевать зажигательное фанданго , послушать щелканье кастаньет в музыке фламенко , но говорить о политике считает ниже своего достоинства.
     В.В. читал в газетах политические обзоры, я видел это, и помню чувство недоумения, возникавшее у меня всякий раз: настолько, в моем представлении, политика и В.В. были несовместимы.

"Кудрявая плешь"

Ты помнишь, ночью предосенней, -
Тому уже десятки лет, -
Курили мы с тобой на сене,
Презрев опасливый запрет.
...То вслух читая чьи-то строки,
То вдруг теряя связь речей,
Мы собирались в путь далекий
Из первой юности своей
(А.Твардовский)

     Забавный случай произошел с группой выпускников СОЛА в 1967-1968 гг.
     В СОЛА культивировались честность, прямодушие, искренность, человечность. У нас не было злых и жестоких шуток, как это частенько бывает у тинейджеров сегодняшнего дня. С презрением воспринимали двуличие, цинизм, игру на публику. Уже и поэтому СОЛАвец был инородным явлением в тогдашней системе, которую сейчас именуют "застоем", был "не таким, как все". Высокой пробы интеллигентность, привитая В.В. своим питомцам, стала для многих из них якорем, надежной защитой от конформизма. Поэтому и адаптироваться в жизни было труднее. Отсюда - трагизм некоторых судеб.
Так вот, либеральный дух, царивший среди нас, для властей казался подозрительным. Ладно еще, пока мы общались в стенах СОЛА - организации, имевшей заслуги и в науке, и в системе просвещения - это еще было терпимо. Но кто же вам поверит, что можно собираться на чьей-то квартире для того, чтобы слушать классическую музыку?
Так получилось, что в 1967 году большая, чем обычно, группа моих сверстников выпускалась из школ, а значит, мы покидали СОЛА (поступление в ВУЗы, работа). Многих постигла неудача. Мы желали общения друг с другом. Договорились собираться раз в неделю у Ани Ломакиной, слушать классическую музыку. Накрывали "шведский" стол: пили чай с печеньем, спиртного не было. Знания о классической музыке, полученные на этих вечерах, остались на всю жизнь. Выбирали себе "тему", помогали друг другу, обмениваясь литературой. Приходили от 5 до 10 человек. Кто-то в шутку назвал наши посиделки "Кудрявой плешью".
     - В этот четверг "Кудрявая плешь" будет?
     - Да. В семь.
     - Тема?
     - Скрябин, рассказывает Лещинская.
     Пришло очередное лето, наши посиделки прервались: многие готовились к поступлению в ВУЗы. Условились, что расстаемся до сентября. "Сентябрь уж наступил" и прошел. "Когда же "Кудрявая плешь"?" - спрашиваю у Ломакиной. Ответ уклончивый и неопределенный:
     - Позвоню, как только станет известно.
     Потом я узнал, что Аню как раз в эти дни "таскали" в Управление Комитета государственной безопасности, где допытывались, что это за организация с кодовым названием "Кудрявая плешь". Должно быть, питомцы "железного Феликса" подозревали, что под видом музыкальных вечеров мы готовили, например, взрыв ядерной бомбы на Луне или свержение правительства.
     То, что не на виду , - подозрительно, и лучше запретить. Больше мы не собирались.
К чему я вспомнил об этом? В.В., естественно, никакого отношения к "Кудрявой плеши" не имел, если не считать того, что благодаря созданному им СОЛА, все мы, сверстники, стали друзьями, но переживал, как бы это не отразилось на обществе любителей астрономии... Он не разделял всякого рода "увлечений" своих воспитанников, ставших взрослыми, увлечений, способных навлечь неприятности на СОЛА, которое он ваял талантом Мастера.
Обошлось.
 

Петр Никитич Буинцев

     Тут начинается самая длинная история, растянувшаяся на всю мою жизнь.
     Попав в СОЛА в 14-летнем возрасте, я впервые прочитал феерию Александра Степановича Грина "Алые паруса". Его книгами мы зачитывались, передавали друг другу. Мне хотелось узнать о нем больше. Я узнал, что свои последние годы жизни он провел в Феодосии и Старом Крыму и что здесь доныне живет его вдова, Нина Николаевна, а похоронен он был на старокрымском кладбище в 1932 году.
Первый раз я посетил могилу и Дом писателя в этом маленьком межгорном тихом городке теплым осенним днем в 1967 году. В глубине дворика стоял небольшой опрятный дом, дверь была распахнута. Скрип дворовой калитки услышали: из гриновского дома вышел мужчина и выжидательно посмотрел на меня. Я спросил, можно ли мне посмотреть музей. Он молча посторонился, приглашая войти в дом любимого писателяо. В коридоре и комнатах были полки с книгами А.С.Грина и других авторов. Много книг приключенческих авторов. Сделав два шага по коридору налево, я вошел в комнатку, где увидел кровать, знакомую мне по фотографиям в книгах писателя - именно на ней он встретил свой смертный час. Рядом был ломберный столик, за которым мой кумир писал свои последние новеллы. Именно эта комната была превращена в мемориальную. Остальные были обитаемыми - в них жила Нина Николаевна Грин. Осмотр занял несколько минут, и все это непродолжительное время мужчина, впустивший меня в дом, находился в некотором отдалении, где-то в коридоре. Он не мешал оставаться наедине со своими переживаниями, не был навязчив и не претендовал на роль экскурсовода. В то же время вся его поза выражала готовность ответить на вопросы. Он отвечал настолько лаконично, что в какой-то момент даже показалось, что я пришел не вовремя. Я был потрясен увиденным, так как для меня оно имело особый смысл. Видимо, это было написано на моем лице. Его сверлящий взгляд изучал меня. Но ощущения дискомфорта не было. Хотелось продолжить общение, но как быть? - уже осмотрены все комнаты, и пора уходить. Помощь пришла неожиданно. Деликатный хозяин, впустивший меня в Дом писателя, снял книгу с полки - это был томик рассказов Александра Степановича - полистал.
     - Вот автограф Нины Николаевны, - сказал он.
     На этой странице начинался рассказ Грина "Приключения Гинча" и внизу, под текстом, рукой жены писателя было написано: "Это произведение А.С. нигде не хотели печатать". Забегая несколько вперед, отмечу, что меня так заинтриговала эта фраза, что, приехав домой, в ближайшие дни буквально "осадил" несколько библиотек, но нигде не мог найти этого рассказа. Однако узнал, что он был опубликован до войны, нашел и рецензию. Смысл ее в том, что А.С.Грин вывел в рассказе ницшеанский тип человека - ненавистника рода человеческого, оголтелого предшественника фашизма. Подчеркивалось, что автор симпатизирует своему герою. Все это как-то не вязалось с моим представлением об авторе любимых книг. Я воспринимал А.С.Грина как писателя этического, а не социального. Такое вульгарное социологизаторство мне не понравилось, оно настораживало. Это событие стало началом длительного, продолжавшегося многие годы, глубокого интереса к творчеству А.С.Грина. Отныне я много времени посвящал поиску ответа на вопрос, почему власть, к которой я тогда не испытывал недоверия, так груба и несправедлива к тому, что для меня было священным. Такая интерпретация творчества писателя оскорбляла мои чувства.
     Но продолжу рассказ. Мы вышли из домика и только здесь, идя к калитке, представились друг другу. Уже, кажется, были произнесены слова прощания. И тут он попросил меня подождать минуту на скамейке.
     - Сейчас принесу, покажу, - сказал он неопределенно и ушел в Дом писателя. Я сел на скамейку, перед глазами оказался якорь, который когда-то привезли в этот дом моряки из Керчи. Пока его разглядывал, появился Петр Никитич - так звали моего собеседника. Он держал в руке свернутые листы.
     - Хотите, я почитаю вам стихотворение об этом домике? - деликатно осведомился он.                 Желание продлить общение и предчувствие тайны, видимо, читалось на моем лице.
     - Стихотворение написал врач Анатолий Милявский из Симферополя, - пояснил Петр Никитич. - Он работает в мединституте, поэт он непрофессиональный. С точки зрения поэтической техники оно, может быть, и несовершенно, но есть в нем иное достоинство - искренность. Это авторская рукопись, он подарил ее музею.
И, развернув листы, Петр Никитич стал читать:
Не командированный по службе
И без всяких, в общем, директив
Выступал я в старокрымском клубе,
Просвещая местный коллектив.
Это было не теперь, когда-то.
Обо всем судил я горячо.
И меня за первые стишата
Похвалил товарищ Щипачев.
Помню дни те, дальние, листая,
Как, волнуясь, я заговорил,
Дескать, мол, горжусь, что выступаю
Здесь, где жил большой писатель Грин.
Дальше я подзабыл, цитирую по памяти, но помню, смысл: поэт выражает недоумение, что к дому Грина "зарастает тропка, у могилы неприглядный вид". Он не заметил, как при этих словах слушатели в зале переглянулись тайком.
А когда закончил, мне сказали,
Что зовут к начальству на прием.
     В то время г. Старый Крым был райцентром, и, надо же случиться такому совпадению, дом первого секретаря райкома партии стоял по соседству с домом Грина, буквально через штакетник. Н.Н.Грин тогда была в ссылке и сосед, построивший рядом роскошный особняк, в домике писателя устроил курятник. Особняк был построен Ниной Грин вместе с П.И.Нания после смерти писателя. Товарищ Иванов занял особняк после того, как Нина Николаевна была репрессирована осенью 1945 г. И этот начальник вопрошает поэта, имея в виду романы и новеллы Грина:
Где в его романах и новеллах
Наш колхозник и рабочий класс? -
Он громоподобно кончил фразу
И энциклопедией потряс.
     А надо сказать, что в энциклопедии того времени А.С.Грина назвали "провозвестником гитлеровской идеологии" и "проповедником буржуазного космополитизма". Его перестали печатать. А тут "какой-то Милявский" осмелился сказать слово в защиту...
     Так я познакомился с Петром Никитичем Буинцевым.
     Мы возвратились в дом писателя, и здесь он раскрыл передо мной еще один мир. Я спросил:
     - Кто вы?
     И тут же понял некорректность вопроса. Мой собеседник, растерянно помедлив, деликатно сказал:
     - Почитатель Грина.
     И, как более опытный человек, первым нашел, как замять неловкость минуты: предложил посмотреть коллекцию минералов. Показывая их, рассказал свою историю.
     - До войны я жил в Пензе, учился в художественном училище. В разговоре с мастером - тот грубил, унижал человеческое достоинство - задал вопрос: "А что, закон о кухаркиных детях вернулся?" Тот донес, и через урок
меня пригласили в кабинет директора, здесь уже были люди из НКВД , меня проводили в "воронок" и увезли в тюрьму…
    Шел 1937 год. В сталинских лагерях я провел девятнадцать лет, меня перевозили из лагеря в лагерь. Многие люди не выдерживали, погибали. Мне помог интерес к коллекционированию минералов. Как одержимый, я собирал их везде, куда забрасывала судьба: на Бирюсе, на Печоре, на Чусовой. Изъездил под конвоем всю страну. В 56-м государство, как бы извиняясь за необоснованность репрессий, всем освобожденным дало крупные суммы денег. На эти деньги по дешевке можно было многое купить: все везли домой мебельные гарнитуры, чемоданы с посудой, одеждой. Я привез в Крым двадцать чемоданов с минералами, вот часть из них, - он сделал жест рукой. В углу, куда он показал, на полу плашмя лежали три чемодана. Он подошел к ним, осторожно открыл один, достал несколько коробок, разложил их на столе. В первой были два десятка камней, все жестко зафиксированные (чтобы не побились) - яшмы. В другой хранилась коллекция халцедонов. В третьей и четвертой - они были тематические - были собраны горные породы, на которых природа за миллионы лет изваяла красивые рисунки, коим Петр Никитич придумал разные названия из известных сказок и легенд. Там были сцены из "Руслана и Людмилы", "Ромео и Джульетты", на нескольких камнях угадывались черты героя карело-финского эпоса Вяйнямейнена... Волшебство природы плюс фантазия собирателя минералов создали такую уникальную коллекцию. В ней было большое количество драгоценных и полудрагоценных камней, о каждом из которых мой интересный собеседник мог поведать целую историю.
    - А вот этот темно-красный рубин мне напоминает о том, как любили в лагере, - он взял из коробки неограненный минерал, положил мне в ладонь и продолжил рассказ. - Условия жизни в концлагере противоречили человеческой природе. Некоторые сходили с ума из-за того, что были лишены возможности жить нормальной половой жизнью. Обычно женский и мужской лагеря располагались отдельно. Один раз это жестокое правило было нарушено (не могли найти железнодорожные вагоны), и женщины оказались рядом с мужчинами, их разделяла только колючая проволока. Для заключенных эти дни были праздником. Самым многолюдным местом стала линия, разделявшая два лагеря. Женщины и мужчины проводили часы в объятиях друг друга, а их тела разделяла колючая проволока...
     - Вас арестовали в Пензе, а после освобождения вы поехали в Крым, почему так? - спросил я.
     - В школьные годы я впервые прочитал А.С.Грина. Знал, что он бывал в Пензе еще до того, как начал писать. Позже, но тоже до революции, жили в этом городе два эсера , братья Студенцовы. Старший издавал журнал "Хлебозор". Это было необычное, поэтическое название, в отличие от банальных "Хлебороб" или "Хлебодар". Он знал лично А.С.Грина. Думаю, Студенцов не мог не напечатать что-либо из произведений писателя, ведь Грин какое-то время тоже был членом эсеровской партии. - И, помолчав, повторил мой вопрос: - А почему в Крым? - И тут же ответил: - Так хотелось побывать в тех местах, где провел свои последние годы Александр Степанович! - это было произнесено с интонацией ребенка, удивленного непонятливости взрослых. Петр Никитич сказал это, как само собой разумеющееся, мол, что же тут непонятного, это так естественно. Он детское сохранил в себе до седых волос.
     - А где работаете?
     - Ассенизатором в Коктебеле.
     Об уникальной коллекции минералов - без кичливости, о почитании творчества А.С.Грина - без "высокого штиля", о своей очень прозаической работе - без стеснения и уязвленности.
     - Каждый день отсюда в Коктебель? - допытывался я.
     - Нет. Я живу в Коктебеле. Уезжаю туда в понедельник, на рабочую неделю, а в пятницу сюда возвращаюсь.
     Мне был непонятен, так сказать, его "статус" в гриновском домике. Он ощущал мое недоумение и пояснил:
     - Присматриваю за Домом Грина по просьбе Нины Николаевны, пока она в отъезде. Обычно на зиму она уезжает в Киев. Там есть, где жить, рядом квалифицированные врачи - она все-таки в возрасте, а тут зимой не так, как летом: очень мало народу. Когда я сюда приехал в 1956 году, в этом домике был сарай. Из ссылки освободилась и Нина Николаевна. Жить ей было негде. Много времени и нервов ушло на то, чтобы отвоевать у начальника дом.
     И Петр Никитич поведал мне трагичную историю вдовы писателя. После войны она была арестована, ее обвинили в "сотрудничестве" с оккупационными властями. Это "сотрудничество" заключалось в работе корректором, а потом, якобы, и редактором газеты "Бюллетень Старокрымского района". И уточнил:
     - Корректор - это чисто техническая работа: надо было как-то зарабатывать себе на жизнь. Работали же миллионы наших сограждан и на заводах, и в колхозах, оказавшись в оккупации не по своей вине: выживали. Всех их потом подозревали в сотрудничестве с врагом. В лагере была десять лет, на Печоре, т.е. там же, где в 1912 году отбывал срок А.С.Грин. Освобождена в середине 50-х годов после отбытия срока.
     С Петром Никитичем мы расстались на автостанции, я успел на последний автобус до Симферополя. Прощаясь, он пригласил меня новый год встретить в Старом Крыму, в Доме Грина.
     Действительно, Новый 1969 год я и мои друзья встретили с Петром Никитичем. Первого января он нас водил по Солхату (так назывался город до
прихода в тринадцатом веке ордынцев, которые переименовали город в "Кырым" ), бывшему некоторое время столицей ханства, показывал достопримечательности: средневековые мечети, колодцы, вырытые еще болгарскими колонистами во времена Екатерины Великой. Подобно Шопенгауэру, имевшему странную привычку не входить в незнакомый город, не посетив местный погост, мы побывали на старинном кладбище, правда, несколько изменив скорбное правило философа: с его посещения мы начали новый год. Место вечного покоя когда-то, может быть, и находилось на окраине города, но сейчас именно оно стало центральной его частью. Надгробные камни валялись в беспорядке, и письмена разных народов рассказывали миру о том, чья душа отлетела в мир иной. Больше всего надписей было на русском, встречались на иврите - значит, тут предан земле карай либо еврей-хазареец. Много надписей арабской вязью на мусульманских могилах. Проводник остановил нашу группу возле небольшого, не более полуметра высотой, камня. На нем мы смогли разобрать полуистертую и побитую дождем и временем надпись по-французски. Из нее следовало, что здесь нашла упокоение душа графини де Ла Мотт, большой авантюристки, едва спасшейся от гильотины якобинцев бегством в Англию, где увлеклась утопическими социальными опытами Роберта Оуэна. Волею судьбы она переехала в Санкт-Петербург, а затем на юг России, в Крым. Здесь она пыталась воспроизвести "фаланстеры" (сельхозкоммуны) своего учителя-утописта. Разорилась, последние годы своей жизни доживала в Старом Крыму. Одна из самых ярких личностей своего времени, она производила впечатление на современников, став для Дюма прототипом героини романа "Ожерелье королевы".
    А потом он повел нас к дому Шемплинской (см. ниже)...
     Петр Никитич частенько ездил в Киев, к сыну. Всякий раз, когда он бывал в Симферополе, мы встречались на железнодорожном вокзале и вели нескончаемые разговоры. Обычно усаживались на чемоданы где-нибудь в стороне, чтобы нам никто не мешал. От него впервые услышал о Солженицыне, "Комитете защиты прав человека", "самиздатском" нелегальном журнале "Хроника текущих событий". Общение носило политизированный характер.
     - Может ли измениться такая власть? - задавал я наивные вопросы.
     - Не знаю. Она должна меняться. Но не насилием. Некоторые мои знакомые считают, что молодым людям надо вступать в партию, пытаться ее менять изнутри.
Я был как раз в том возрасте, о котором говорил он, но чувствовал, что не готов к этому.

Дача Марии Васильевны Шемплинской

     Старый Крым. Улица Свободы, 1. Сюда в течение нескольких лет перед окончательным переездом приезжали Грины. Здесь они отдыхали от феодосийской курортной суеты, от раскаленного дорожного асфальта большого города, уезжая в тишину маленького городка, каковым был Старый Крым. "Дача Шемплинской" - так Нина Николаевна назвала одну из глав своих воспоминаний об Александре Степановиче. Сюда они приезжали, как едут отдыхать на свою дачу.
     Действительно, здесь они были "свои": такими они были для хозяйки усадьбы Марии Васильевны Шемплинской. Дом был расположен на нижней окраине города, далеко от шумного центра. Тут близко подступал лес. Да и усадьба заросла так, что казалась продолжением леса. В глубине двора рос огромный орех, в тени которого в знойный день прятались от жары, а под деревом были столик, врытый в землю в незапамятные времена, и длинная скамейка. На ней могли уместиться несколько человек и блаженствовать в беседах или молчании. Сохранилась и старая клумба. За этим столиком хозяйка дачи угощала нас чаем и рассказывала, что история ястреба Гуля, описанная Грином в одном рассказе, произошла именно здесь, в один из приездов писателя с женой.
     - Александр Степанович пошел прогуляться на Агармыш , - вспоминала Мария Васильевна. - Вернулся скоро, в руках он держал раненую птицу. Он месяц ухаживал за ястребом, кормил его за этим столом. Да и мы, кстати, здесь и чай пили, и обедали, и ужинали. Тут он и рассказ написал об этом ястребе.
     Я слушал и пытался представить склоненного над рукописью любимого писателя.
О чем бы мы ни говорили, а возвращались снова и снова к Грину. И, затаив дыхание, ожидали продолжения рассказа хозяйки дачи. Она вспоминала и рассказывала легко и, казалось, наслаждалась общением с внимающей ей публикой. Впрочем, это было взаимное чувство.
     - Впервые они приехали ко мне в 1927 году, - рассказывала М.В. Шемплинская. - Им у меня нравилось, приезжали несколько раз, жили подолгу. В конце концов, решили купить себе дом в Старом Крыму. Маленький дом на улице Карла Либкнехта, который стал их последним пристанищем, был Ниной Николаевной выменен на золотые часы - подарок Александра Степановича - за два месяца до смерти писателя.

Единственная встреча с Н.Н. Грин

     Осенним днем 1969 года я поехал в Старый Крым повидаться с Петром Никитичем. В дворике гриновского музея увидел девушку. По реакции на мой вопрос о Петре Никитиче понял, что она его не знает.
     - Спросим у Нины Николаевны, - сказала она и показала рукой в глубь двора, пригласив пройти вместе. Сердце учащенно забилось оттого, что увижу женщину, которой А.С.Грин посвятил многие свои книги.
     За Домом писателя в легком матерчатом шезлонге сидела Нина Николаевна, лучи заходящего солнца серебрили седые волосы. В руках она держала кошку. "Если Ассоль может состариться, то должна выглядеть именно так", - подумалось мне.
     Подошел, поздоровался, представился, сказал, что хотел увидеть Петра Никитича.
     - Он сейчас в Коктебеле, сегодня приезжать не собирался, - сказала она.
Пауза не была тягостной. Одной рукой женщина гладила животное, другой поддерживала его.
     - Вы давно знаете Петра Никитича? - спросила Нина Николаевна. Я рассказал об обстоятельствах знакомства, которому уж год.
     Священный пиетет, испытываемый мною в эти минуты от сознания, что говорю с самым близким Грину человеком, переполнял меня. Это чувство не позволяло мне задавать какие-то вопросы. На самом деле мне хотелось сказать ей о многом, например, о том, что Грин - мой любимый писатель, что благодаря Грину я познакомился с Петром Никитичем и о том, как я лелеял тайную надежду на встречу с нею. Но я ничего этого не сказал.
     - Петру Никитичу можно довериться, к нему можно обращаться за советами. Я сообщу ему о вашем приезде, - сказала она при прощании. Я пожелал ей здоровья, и мы расстались.
     Год спустя она умерла в Киеве.

Дом Поэта

 
Дверь отперта. Переступи порог.
Мой дом раскрыт навстречу всех дорог.
М.А.Волошин

    О Максимилиане Александровиче Волошине в те годы или замалчивали, или говорили вскользь, нейтрально, чтобы не вызвать к его творчеству излишнего интереса. Поэт, который в годы гражданской войны прятал на чердаке своего дома и белого, и красного - одинаково молясь за всех - советской власти был, по меньшей мере, подозрителен. Его стихи носили ярко выраженное негативное отношение к большевикам. Понимание Родины, воспетое им, казалось этой власти опасным. Вот почему редкое стихотворение поэта публиковалось полностью: как правило, это были нейтральные отдельные строчки, не дававшие настоящего представления о сути его творчества. Могла ли эта власть простить ему слова, сказанные в ее адрес:
С Россией кончено... На последях
Ее мы прогалдели, проболтали,
Пролузгали, пропили, проплевали,
Замызгали на грязных площадях,
Распродали на улицах?..
     Просачивались отдельные интересные факты из его жизни, а хотелось узнать больше. Событием стала выставка картин художников Богаевского, Латри, Лагорио и Волошина из запасников Феодосийской картинной галереи, организованная искусствоведом Рудольфом Подуфалым в конце 60-х годов в Симферопольском художественном музее. Неброские и неяркие "Киммерийские этюды" М. Волошина останавливали внимание. Необычно было и то, что каждая акварель сопровождалась предельно краткими лирическими анонсами, как, например:
Грозою осененная земля,
Вся воспаленная от зноя.
     Или:
Седые груды облаков
Над омраченным Карадагом.
     Среди моих друзей-сверстников возник план съездить в Коктебель, в Дом Поэта. Идея, предложенная Таней Брызгаловой, с восторгом обсуждалась, мы делились скупыми сведениями о жизни поэта и художника М.А.Волошина, переписывали друг у друга его стихи. В один из выходных дней купили билеты на рейсовый автобус до Планерского (прежнее название поселка). Наша компания из пяти или шести любознательных молодых людей в Страну Голубых Вершин (именно так переводится слово "Коктебель") приехала до обеда и сразу направилась в Дом Волошина. Нас радушно встретила вдова поэта Мария Степановна. Она водила по комнатам, рассказывала, показывала. Царица Таиах, скульптурное изображение которой было привезено поэтом из заграничной поездки, на меня произвела отталкивающее впечатление.
     Здесь, в библиотеке, вспомнились волошинские слова:
...сказ о Карадаге
Не выцветить ни кистью на бумаге,
Не высловить на скудном языке.
Я много видел. Дивам мирозданья
Картинами и словом отдал дать...
Но грудь узка для этого дыханья,
Для этих слов узка моя гортань.
Заклепаны клокочущие пасти.
В остывших недрах мрак и тишина.
Но спазмами и судорогой страсти
Здесь вся земля от века сведена.
     В библиотеке Дома сильное впечатление было от огромного количества книг, большей частью изданных до 1917 года. Тут были книги, к коим в государственных библиотеках свободного доступа нет - они в спецхранах. Казалось, что в этом доме время остановилось.
     Мария Степановна водила нас по огромному дому, рассказывая истории из жизни многочисленных гостей Макса:
     - Иногда в доме одновременно жили до двадцати человек. Места хватало всем. Как питались? Коммуной, вскладчину. Однажды кто-то из соседей написал в местный совет клевету, что мы с Максом, якобы, берем деньги с наших гостей за проживание, чего, разумеется, никогда не было. Пришлось просить наших гостей написать заявления о том, что мы с них денег за проживание не берем.
     Хозяйка пригласила на веранду. Отсюда Кара-Даг открылся во всей своей красе.
Вон там - за профилем прибрежных скал,
Запечатлевшим некое подобье
(Мой лоб, мой нос, ощечье и подлобье)...
     Лесенками, ступеньками, комнатками мы пришли в огромное помещение. Это была столовая. Мы уселись на длинных скамьях за стол, а Мария Степановна, несмотря на почтенный возраст, легко, по-детски, подобрав под себя ноги, уселась в кресло, укрывшись теплой накидкой. Она охотно отвечала на вопросы, реагируя быстро, сопровождая беседу точными движениями рук, энергично поворачивая голову к тому, кто спрашивал.
     - Бывал ли в гостях Александр Степанович Грин? - это спросил я.
     - Это тот пьяница из Старого Крыма? Бывал и не раз. И всякий раз его визиты сопровождались выпивкой и приходилось его выпроваживать на улицу. Несколько раз видела его пьяного - валялся в придорожной канаве.
     Ответ был настолько неожиданный, что я не решился задать о Грине другие вопросы.          Спросил о другом:
     - Как вы восприняли революцию?
     И на этот вопрос последовало экстравагантное уточнение:
     - Надеюсь, вы не имеете в виду бандитский разгул дикой толпы в октябре 1917 года, а спрашиваете о мартовской революции? О, да! - с неподдельным воодушевлением воскликнула она, - мы все вдевали в волосы или в петлицу гвоздику, на улицах было много радостных людей, мы шли на демонстрацию, все приветствовали решение царя стать частным лицом.
     От этих слов поежился: по правилам, навязанным системой, от меня, как историка, при таких словах о Великой Октябрьской Социалистической Революции требовалось тут же дать отповедь, как тогда говорили, "отпор идейному наскоку классового врага", каковым в данной ситуации была хозяйка дома. Не молчать! Нас так настраивали: историк - идеологический боец партии, он должен быть бескомпромиссным, не защищаться и, тем более, не отмалчиваться, а наступать! От нас требовали воинственно "скорбеть" о мировой революции. Но... гостеприимство, почтенный возраст, а также незащищенность женщины и, может быть, интуитивное понимание ее права на собственное мнение, и (не в последнюю очередь!) сомнение в правильности навязываемого видения мира - все это, вместе взятое, подсказывало, что мне лучше помолчать... Сидящая напротив нас милая старушка так не вписывалась в образ врага. Я к ней приехал не для того, чтобы спорить или изменить ее взгляды, мною двигали иные мотивы... Государство и здесь, в солнечном Коктебеле, напоминало мне об идеологических бастионах, воздвигнутых в сознании. Понятно было и то, что параллельно с ними, навязываемыми извне, существуют и иные - "бастионы" человечности: память, право на личную точку зрения, уважение к иному мнению. Ясно одно, что в голове моей был полнейший сумбур, нравственная дез ориентация, раздвоение, какового, видимо, не бывает у молодых людей в неидеологизированных обществах.
     С волошинским домом связан интересный факт, который иллюстрирует "топорную" политику тогдашних властей в области культуры.
     Местные власти вкупе с Союзом писателей, учитывая роль Дома Поэта в истории отечественной культуры и понимая, что он буквально начинен литературными и историческими реликвиями, еще при жизни Марии Степановны выделили ставку научного сотрудника и, по совместительству, сторожа Дома-музея. Им стал Виктор Купченко, человек элитарного исследовательского интеллекта. Получив доступ к библиотеке и архиву, он работал плодотворно: как из рога изобилия посыпались сначала популярные, а затем и более серьезные статьи. Здесь уместно отметить еще одну примету эпохи: людей знающих, критически настроенных - а именно из этой когорты был молодой сторож Дома Волошина - система выбраковывала, органически им не доверяла. Вот почему талант многих людей оказывался невостребованным, и они были просто выброшены, как ненужный хлам, за борт той жизни, где они могли бы принести наибольшую пользу. В отношении таких граждан официальный диагноз был один: "Патология. Для строительства великого будущего не годен". Власть самостоятельно решала, кто его достоин, и отвергала право каждого по-своему понимать это будущее. Она требовала повседневного геройства, в то время, как мы приходим в этот мир, чтобы просто жить, реализуя свои задатки и склонности. Не будучи рожденными борцами и не видя возможности сопротивляться, многие уходили "в глухую оборону": устраивались работать в котельных или сторожами. (Кстати, сторожем в котельной - потому что нигде больше не принимали - до изгнания из своей страны работал поэт и Нобелевский лауреат Иосиф Бродский).
     ...Прошло время, в мир иной отошла и Мария Степановна Волошина. Это произошло в 1976 году. За два года до ее смерти дому был придан статус музея, а В.Купченко назначен его директором. Любой музей несет две функции: научную и просветительски-популяризаторскую. Купченко обвинили в том, что он, как руководитель, не обеспечивает осуществления второй задачи. Действительно, музей редко открывался для посетителей, а таковых - желающих посетить его - в курортном местечке Коктебеле, понятно, много. Посыпались жалобы. Основание для снятия с должности веское. Новой завмузеем стала Тамара Яковлевна Бочковская, работавшая до этого заместителем заведующего музеем А.С.Грина в Феодосии.