Учеба на историческом

Эй, товарищ, выше знамя!
Хлеб наш ешь - плати сполна:
Если не поешь ты с нами,
Знай - молчишь ты против нас!
(А. Дулов)

     В то время я учился на историческом факультете и пытался непредвзято понять, что происходит с обществом. Мои сверстники разуверились в проповедуемых идеалах и испытывали духовное опустошение, призывы "во имя" не воодушевляли.

ВУЗовские учебники и лекции не разъясняли общественные проблемы, а преподаватели уходили от ответов на наши "трудные" вопросы. Например, слушая лекции по современной истории так называемых "социалистических" стран мы, студенты, заметили одну странность. После двадцатого съезда Компартии Советского Союза, когда в нашей стране раскритиковали культ личности Сталина, практически одновременно в каждой из этих стран вдруг обнаружили культы своих "сталиных" и дружно их "развенчали": в Польше - Берута, в Чехословакии - Сланского, в Албании - Э. Ходжи. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы прийти к выводу, что возвеличивание национальных сталиных - это закономерность, которая является одной из черт тоталитарного общества. Но уже сама постановка такого вопроса открыто и вслух была опасной крамолой. Ведь если культ личности при социализме не единичное явление и если нам говорят, что он не мог изменить "природы социализма", то становится понятным, что Сталина делают "козлом отпущения", дабы вывести из зоны критики и спасти саму идею социализма и Ленина. Так самое простое размышление подводило нас к крамольному выводу. Такие темы тогда называли "скользкими", "опасными". Наши преподаватели их старались избегать, боясь, что найдутся "бдительные" и донесут "куда следует", а там и потерять работу недолго: история ведь "идеологическая наука" (сама по себе постановка вопроса об "идеологичности" гуманитарных наук уже была идиотизмом, корежила и зомбировала людей, деформировала сознание миллионов, насаждая мнимые нравственные и социальные ценности). Мы пытались глубже разобраться, дойти до самой сути. Подозреваю, что и не каждый преподаватель знал ответы на подобные вопросы. Воистину: "слепые ведут слепых". При Сталине только за одну такую постановку вопроса уже грозила бы " вышка".
     На втором курсе выбирали темы курсовых работ. Матвей Михайлович Максименко, доктор исторических наук, зав. кафедрой новой истории, обратился к студентам курса:
     - Подумайте, над какой темой хотели бы работать, кафедра должна ее утвердить.
Внешне - вроде бы все демократично: студент сам выбирает. Однако к тому, что говорил нам Матвей Михайлович, надо было бы добавить, что кафедра избранную тему может и не утвердить. Так произошло с моей.
     Курсовую я хотел писать по философии Ф.Ницше. Мои однокурсники живо обсуждали друг с другом, что выбрать.
     - Не утвердят, не разрешат тебе эту тему, - говорили они. В назначенный срок я зашел на кафедру сообщить о выборе. Завкафедрой, понимающе улыбнулся и попытался мягко отсоветовать:
     - По этой теме литература есть, но она находится в спецфонде.
     - Что это значит? - я сделал вид, что не понимаю этого термина.
     - В библиотеке вам скажут, что книг Ницше в запасниках нет.
     Он сказал мне больше, чем положено было знать студенту. Тем не менее, добавил:
     - Для работы с такой литературой нужно получить спецразрешение.
     Опять прозвучала холодная приставка "спец". Было бы бестактным с моей стороны продолжать делать вид, что не понимаю, о чем речь, и задавать вопросы, например: "А что за спецразрешение?", "А кто его выдает?".
КГБ выдает. Вернее, не выдает, а начинает интересоваться человеком, которого волнуют такие темы.
     - Подумайте, что выбрать.
     Меня привлекала и история крымских татар. Несколько дней спустя на кафедре состоялся разговор, который почти слово в слово напоминал первый. Главным оставалось то же слово - "спец." На этом основании я снова получил вежливый отказ. По-видимому, Матвея Михайловича начинала нервировать моя склонность к негласно запрещенным темам. Он, однако, решил мне помочь и ненавязчиво предложил:
     - Мне кажется, вас интересует крымское краеведение. Может, вам поработать над темой колонизации Крыма в конце восемнадцатого века? Мы дадим вам направление в архив, поработаете, например, над темой немецкой или болгарской колонизации, - "уговорил" меня он с третьей попытки.
     Действительно, мне это тоже было интересно. На кафедре тему сформулировали так: "Колонизация Крыма иностранными переселенцами после присоединения к России".
Подобные запреты можно было бы принять, как должное, и не размышлять о них: не задумываться и о причинах идеологизаторского крена в преподавании, от которых страдала научная сторона, а также о том, что послужило поводом для исключения из университета моего однокурсника - так было бы спокойнее. Можно было. Но я так не мог. Размышления заключались в следующем: "Я хочу быть учителем истории, а от меня будут требовать преподавания ее политизированного суррогата, идеологически препарированного, а значит, хочу я того или не хочу, от меня будут требовать быть "проводником идей партии" в сознание детей". Эти мысли обострялись юношеским максимализмом. Постепенно размышления об этом превратились в "навязчивую идею". Я просыпался с нею утром, а вечером из-за нее не мог уснуть. Однажды утром, собираясь на лекции, сел за стол и написал заявление на имя ректора с просьбой об отчислении меня "в связи с несогласием с преподаваемой программой". Заявление оставил на столе, вышел на кухню. Завтрак доесть не успел, меня позвал отец. Я вернулся в свою комнату и увидел заявление в руках отца. Он предложил мне сесть и выслушать его. Говорил немного, а закончил словами:
     - Ты делаешь ошибку. Тебе сейчас надо ехать, как вчера, как позавчера на занятия. А это заявление сохрани. Когда-то оно тебе попадется на глаза, и ты вспомнишь мои слова. Сделай так, как я прошу тебя.
     Мне нужно было услышать именно те слова, которые сказал отец. Я понимал, что выражение протеста таким образом - не лучший вариант, какими бы мотивами я не руководствовался.
Игорь Тат-Аринцев Каффический
     С однокурсником Игорем Татаринцевым мы учились в разных группах. До переезда на учебу в Симферополь он жил в Феодосии. В перерывах между лекциями заядлые курильщики Юра Воронин, Боря Кизилов и Игорь общались на лестничной клетке. Иногда к ним присоединялся Миша Золотарев. Их объединял возраст - все они были старше нас, до поступления успели где-то поработать в области истории, археологии. Например, Миша уже всерьез занимался античным Херсонесом, а Юра был знаком с самим археологом Домбровским! Мы же, зеленые, только окончили школу (то, что я поступил не сразу, а через год после окончания школы, сути не меняло).
Какие интересы их объединяли? В их разговорах упоминались журнал "Новый мир", А.Т.Твардовский, Эм. Миндлин , А.Ахматова, "серебряный век", футуристы - слова и имена для меня часто просто незнакомые. В конце 60-х годов быстро происходил откат к сталинизму, особенно наглядно это было видно на примере журнала "Новый мир", редколлегия которого сформировалась еще в годы "оттепели". Жесткий режим, давший сбой в годы хрущевского десятилетия, пытался наверстать упущенное. Наши юность и зрелость стали свидетелями этой эпохи сумерек позднего тоталитаризма, его последнего спазма. Либеральная редакция журнала была обречена в той неравной схватке.
Взгляды моих старших однокурсников в силу разницы в возрасте (пять-семь лет) сформировались под большим воздействием "оттепели", нежели наши. Для них "либеральная" весна пришлась на тот период, когда шло активное становление личности, мы же увидели всего лишь ее "отголоски". Им было с чем сравнивать, в отличие от нас. Находясь рядом, я пытался понять, о чем они говорят.
     В университетской библиотеке был зал периодики. В нем я видел Игоря ежедневно, а в дни, когда должен был прийти очередной номер "Нового мира", так и по два раза. Мне казалось изящной диковинкой то, как он начинал знакомство с полученным журналом: не с первой страницы или оглавления, а с последней, где публиковались фамилии членов редколлегии. Чувствовался литературный вкус "высшего пилотажа", качественно новый библиофильский уровень. "Либеральный" Твардовский сильно не устраивал всех, кто "закручивал гайки", и он вот-вот должен был "вылететь" из редакции журнал. Игорь, увидев знакомую фамилию в списке членов редколлегии, говорил:
     - На месте, держится.
     Очень скоро, однако, последний бастион "оттепели" пал. В газетах появилось лаконичное и для непосвященных ничего не значащее, без объяснения мотивов, сообщение, что сменен редактор журнала "Новый мир". Это был один из грустных эпизодов "арьергардных боев" интеллигентской духовной оппозиции, закончившихся победой тех, кто навязывал свою точку зрения и "знал, как надо". Но уничтожить эти "бастионы" совести в сознании шестидесятников властям оказалось не под силу.
Беседы моих однокурсников стали более осторожными: мы знали, что в каждом коллективе "Кей Джи Би" вербует соглядатаев.
     С Игорем ближе мы стали общаться не сразу. Я предпочитал заниматься в читальном зале не университетской библиотеки, а библиотеки имени Ивана Франко. Как-то возвращаясь домой Пушкинской улицей, увидел шедшего навстречу Игоря Татаринцева. Я был голоден. Мне хотелось быстрее попасть домой. Игорь был расположен к беседе, я не хотел упустить шанса пообщаться с ним и пригласил к себе домой пообедать.
     - Борщ, небось? Мама готовит? - с оттенком хорошей зависти спросил он.
     - Да, - подтвердил я.
     - А  знаешь, Виктор, я с удовольствием поел бы настоящего домашнего борща, а не столовского.
     Приехали ко мне и после обеда долго разговаривали. По его вопросам чувствовал, что Игорь как-то по-новому смотрит на меня: не как на одного из семидесяти однокурсников. Когда я упомянул о Петре Никитиче, он стал подробно расспрашивать о поездках в Старый Крым. Мы поделились своими книжными пристрастиями.
     Мне льстило разговаривать с Игорем. Желание общаться с ним на равных было давно. Но произошло это только сейчас, поскольку, как я уже говорил, мы находились в разных "возрастных категориях". Беседа с ним давала сильные душевные и интеллектуальные импульсы. Узнав, что веду личный дневник, он предостерег:
     - Смотри, Виктор. Ты - историк, и должен помнить, как были арестованы народовольцы - по дневнику одного из них узнали обо всей организации. Как бы ни произошло подобное с тобой.
     Вслух не сказал, а про себя подумал, что Игорь сильно "накручивает", излишне драматизирует. "Теперича не то, что давеча, - думал я с некоторой долей иронии. - То был реакционный царизм, а сейчас советская власть". Совсем немного времени оставалось до событий, развеявших эти иллюзии окончательно.
     Игорь стал для меня не просто человеком, с которым было интересно говорить. Это общение сильно влияло на мои литературные вкусы и пристрастия, даже на манеру говорить.
     "Игорь Тат-Аринцев Каффический" - подчеркнуто претенциозно и, конечно, с изрядной долей шутливой иронии - именно так позже подписывал он письма из ссылки, из форта Шевченко, из-за Каспия.
     "Кривая дорожка", начавшаяся с наблюдений за судьбой "Нового мира", привела к чтению "самиздата". КГБ "вычислил" Игоря быстро, ибо много друзей этой организации обреталось в народе. Сексоты были и в студенческой среде. Вместе с Игорем были взяты еще пять ребят с филологического факультета. Помню, среди этих ребят был Перзеке, сын преподавателя университета. "Пришили" им создание антисоветской организации, чтение, изготовление и распространение диссидентской (подметной, как тогда говорили) литературы. Партбюро университета (тогда еще - пединститута) вместе с КГБ решили организовать изгнание с шумом, для профилактики, чтобы другим неповадно было. Для этого собрали в актовом зале студентов всех курсов двух факультетов - исторического и филологического, на которых учились эти молодые ребята. На собрание пришли студенты и других факультетов. Зал был в буквальном смысле забит до отказа. Многие лица были незнакомые: это были дюжие, крепкие ребята. Они почему-то больше смотрели не на трибуну, а почти все время вглядывались в лица студентов и наблюдали за реакцией присутствующих. Вел собрание секретарь партбюро пединститута Н.В.Багров.
     - В то время, как весь советский народ, руководимый коммунистической партией, самоотверженно трудится над выполнением заданий пятилетки, нашлась группа отщепенцев, которых нельзя назвать студентами, потому что они своей антисоветской деятельностью запятнали имя советского студента, - начал он. Говорил о народном хлебе, который едят эти антисоветчики, затем предоставил слово сотруднику КГБ Ивану Тимофеевичу Павленко.
     В выступлении моего однофамильца было много риторики. Он говорил о важности "беззаветной преданности" известным идеям, о бдительности и о том, как много вокруг врагов, которые только и ищут, как бы "идейно растлить молодые души". И совсем немного сказал о том, что же такого опасного сделали наши однокурсники, из-за чего их надо исключить. Тут Иван Тимофеевич понял, что проговорился, и поправил себя:
     - Да! - воскликнул он патетически. - Вы, студенты, должны требовать от ректората исключения из института этих захребетников, сидящих на шее народа.
      Дух "черной сотни" витал над залом. От нас требовалось одобрение расправы.
Вспомнились стихи (автора, к сожалению, не помню) о сожжении иквизиторами Дж. Бруно, открывшего людям истину. Старушка, движимая искренним чувством веры в богоугодность аутодафе, подбросила вязанку дров в костер, чтобы очистительный огонь скорее уничтожил еретика, тогда и царство Божье приблизится, и мир станет чище от скверны. От нас требовали подбросить свою вязанку дров - одобрить исключение ребят.
Кто-то, подготовленный заранее, выступил "от студентов", прозвучало требование: "Ходатайствовать перед ректоратом об исключении..." Организаторы черносотенного спектакля рассчитывали на единодушную поддержку. Но в зале чувствовалось очень сильное напряжение.
     На трибуну вышел доктор филологии, профессор Александр Илларьевич Германович, старик лет восьмидесяти. Он читал курс древнерусского языка. Но более всего мы его знали и уважали за "музыкальные вторники", которые проводил еженедельно у себя на квартире (вариант "Кудрявой плеши"), где слушали классическую музыку и знакомились с биографиями композиторов. Видимо, все происходившее в зале возмущало его совесть. Он произнес блестящую речь в адрес Игоря Татаринцева. Он сказал о человеческих качествах Игоря, о его интеллекте, стремлении к поиску истины. Вроде бы нейтральное выступление, но очень важное, ибо профессор напомнил присутствующим об истинных ценностях. Сказал - и прошел, опираясь на палочку, к своему месту. После него Боря Кизилов сделал попытку облегчить участь ребят: он попросил слова.
     - Да, мы понимаем, - сказал он, - наши однокурсники, по молодости своей, совершили ошибку, их "занесло". Молодость - пора ошибок, с кем не бывает! Но на ошибках учатся. Думаю, они очень переживают происходящее. Для них это наука. Может, правильным было бы дать им шанс продолжить учебу, чтобы они могли разобраться во всем, что их волнует?
     Боря ненавязчиво предлагал обсудить иные варианты, он как бы приглашал присутствующих отнестись человечно к "заблуждениям" однокурсников. Он не говорил ультимативно и авторитарно. Самый старший из нас, Боря Кизилов, самый мудрый из нас, студентов, сделал попытку спасти ребят. Следуя известной истине о том, что "с волками жить, по-волчьи выть", в начале выступления он как бы поддержал организаторов, подыграв им, мол, да, молодые ребята сделали ошибку! Чтобы не усугубить ситуацию, надо было, хотя бы внешне, признать неправоту ребят, затем, по сути, защитить их единственно возможным способом: не отрицая полностью их "вины", выразить надежду на исправление. Боря попытался все "спустить на тормозах".
     - Может, надо им дать шанс? - повторил он, напрямую обращаясь к сверстникам. Это был сильный ход.
     Напряжение нарастало. Шло состязание нервов. Борин вопрос мог переломить настроение присутствующих не в пользу организаторов. А их сценарий предусматривал единственное решение - исключить. И отступать от него они были не намерены. Поэтому: не может быть нейтральной позиции! Опять выступил кагебешник и обвинил - теперь уже Борю - в "примиренчестве", сказал, что компромисс - враг принципиальности.
     - А нам, студентам-историкам, надо быть принципиальными и последовательными! - завершил он опять на патетической ноте, почему-то причислив себя к "нам, студентам". Видимо, боясь, что появятся новые желающие высказаться, и, может быть, кто-то в открытую поддержит ребят, Багров поспешил завершить собрание, скомкав конец, предложил аудитории проголосовать:
     - Кто за то, чтобы ходатайствовать перед ректоратом об отчислении из института... - и далее следовал перечень жертв этого мракобесия. Руку подняла небольшая часть присутствующих, голоса не считали. Собрание было объявлено закрытым. Люди выходили из зала подавленные. В глаза друг другу старались не смотреть.
Знаю, вечером того дня в квартире А.И.Германовича зазвонил телефон. Старичок взял трубку, и мужчина на другом конце провода спросил:
     - Профессор Германович?
     - Да.
     - Сегодня на собрании вы сделали большую ошибку.
     - Кто говорит? Какую ошибку? - интеллигентный профессор, любитель изящной словесности и известный знаток языка наших предков в разговоре по телефону первым делом представлялся и того же ждал от других.
     - Вам не надо было сегодня выступать на собрании, - ровно и монотонно произнес голос, не отвечая на вопросы Александра Илларьича. В трубке раздались гудки.
Игорь был призван в армию в считанные дни. Службу проходил в Закаспии, в городе Шевченко, на берегу соленого залива Кара-Богаз-Гол. Слал письма, пытался шутить, видел грустную аналогию в том, что попал туда, где когда-то отбывал ссылку демократ Шевченко. Ироничное, чуть отстраненное восприятие жизненных сюрпризов было в письмах, которые я получал. По ним видел, что он не сломлен, хотя произошедшее переживал сильно. Душевный и духовный стержень помог сохранить мудрый оптимизм.
Игорь попал в стройбат. Но нет худа без добра: отчисление Игоря из ВУЗа и армия (ставшая завуалированным вариантом ссылки) не привели к деградации. Время, вынужденно проведенное в ссылке, было использовано с толком: здесь он освоил новую для себя специальность геодезиста-строителя, и она пригодилась ему в будущем, стала профессией на всю жизнь.
     Причина пребывания Игоря в городе Шевченко, названном именем столь известным и заслуженным, придавала размышлениям оттенок двусмысленности: и Шевченко, и Игорь, были сосланы за свободомыслие разными властями - царской и советской - одна другую (в конечном счете) свергнувшими. Антагонизм этих властей, на самом деле, видимый, кажущийся, поверхностный. Историческая параллель между ними не случайна, здесь нет противоречия, ибо обе боялись свободно мыслящего (инакомыслящего, т.е. диссидента) человека. Именно этот вывод придавал размышлениям особый, опасный - на лезвии! - шарм. Обе власти, как два паука в одной банке, где один другого обязательно должен уничтожить, а сожравший своего родового собрата сучность свою сохранил. Неразумные запреты подводили мало-мальски думающего человека к крамольному выводу: во все времена государство подавляло личность. И царская власть, и советская имели общий родовой признак: обе они тоталитарны. От такого вывода пробивало холодным потом. Вся история заполнена борьбой властей с диссидентством-инакомыслием-еретичеством: это и остракизм в Древней Греции, и святая инквизиция в средние века, и гильотина якобинцев, рубившая головы не столько совершавшим преступление, сколько тем, кого подозревали в оном; это и декреты нашего вождя о "революционной целесообразности", это и 37 год... Наверное, в истории человеческой цивилизации погибло больше людей в войнах не между государствами, а власти со стремлением индивидуума мыслить свободно, с его правом на поиск информации. И кто же оказался в проигрыше? Очевидно, что все человечество, допускающее воссоздание такой власти вновь и вновь. Она, как многоголовая гидра, которой рубят одну голову, а ей на смену появляются новые, и несть им числа. Вечный бой... Впрочем, я затронул проблему, о которой столько говорено...
     Некогда небольшой форт-острог, расположенный на берегу самого крупного в мире соленого озера в зоне полупустыни, за многие годы превратился в крупный город Шевченко. Главную проблему, нехватку пресной воды, решили так: были созданы мощные опреснительные установки, не имевшие аналогов в мире. Об устройстве этих уникальных механизмов в местной прессе публиковали интересные статьи. Игорь старательно их вырезал и отсылал мне. Они были очень познавательны и информативны, открывали новое. Тем не менее, сначала читал эти статьи с некоторым недоумением. "Неужели это может интересовать настолько, чтобы вырезать, пересылать мне? Игорю одиноко, не по себе. Наверное, это способ уйти от переживаний", - так думал я. На самом деле, он был человек, который не зацикливался на неудачах. Радостью узнавания нового он хотел поделиться со мной, считая, что это может быть интересно и другим. Так вот, причиной недоумения был еще один ложный стереотип, сидевший в моем сознании с пионерского возраста, который можно сформулировать лаконично так: "Коммунизм и Родина - понятия нераздельные". Значит, все антисоветчики не любят свою Родину. Запродались Западу. Кто против советской власти, тот не патриот. Это одна из мифологемм моего детства с пионерским галстуком на шее.
     Власть узурпировала, монополизировала понимание того, что такое Родина. Подобное понимание Родины навязывалось миллионам. Иная интерпретация просто не имела права на существование. Такая, например: "Все мы граждане одной страны, и земля, на которой все мы живем - земля наших отцов, поэтому у всех нас одна Родина, но у нас разные убеждения и взгляды, и мы их уважаем взаимно". Впрочем, это очевидная истина, и для выяснения ее не стоит ломать копья.
     Сейчас - да, но не тогда. В то время это не было очевидной истиной, за такое понимание ее можно было изломать человеческую судьбу. В лучшем случае, как произошло с Игорем, а в худшем - угодить в тюрьму или, как при Ленине и Сталине, заплатить самой высокой ценой - своей жизнью. Вот почему это был не просто ложный, но и опасный стереотип: думая так, ты отказывал другим в их праве на свою точку зрения, в частности, в том, какой бы хотелось видеть свою Родину. Ежели тебя поглощают мысли, подвергающие сомнению правильность социалистических идей, значит ты заведомый враг. Вот таков черно-белый мир. "Не можешь - научим, не хочешь - заставим".
     Но вернусь к Игорю, пересылавшему мне заметки. Постепенно недоумение исчезало, я стал понимать, что можно интересоваться всем новым, как это делал он, и желать добра своему Отечеству, оставаясь антикоммунистом. Право думать не так, как предписывают, Игорь воспринимал как одно из природных и естественных, данных нам от рождения. В моем сознании произошло, наконец, "расщепление" этих двух понятий: "Родина" и "коммунизм". Я понял, что совсем не обязательно они должны совпадать.
Статьи об устройстве опреснителей и все письма Игоря из ссылки храню в своем архиве. Приведу здесь отрывок его письма из Феодосии, датированного 1995 годом, который является свидетельством необычности эпистолярного - несколько старомодного, но очень ровно и хорошо "выдержанного " - стиля: "Наши здешние дни, слава Богу, вполне обычны и не несут каких-то ярких событий и впечатлений. Привычные уклад и темп достаточно самоценны и, если угодно, тоже не одним днем наживаются... Холодная весна этого года потихоньку сменяется летом. И к юбилею (А.С. Грина - ВЯП) будет разгар сезона, - еще один прикладной аспект, склоняющий в пользу приезда сюда. Сам понимаешь, что разумею омовение в волнах Понта Эвксинского. Есть какие-то книжно-журнальные новости, что-то подкопилось из вырезок для тебя. Да, конечно, ты ближе к столичному граду Тавриды, тебя, видимо, нелегко удивить, удивлять, пожалуй, и не будем, но жур.-газ. материалы пригодятся-таки. Да и мой всегдашний взгляд тебе хорошо известен: жаль, ослабли дружеские связи! Надо их подпитывать и... орошать. Святое дело!
Не выбиваются из привычного строя наши, с позволения сказать, труды и дела. Таня (жена Игоря - ВЯП) ревностно хранит бесценные - в прямом смысле - сокровища краеведческого музея, ваш покорный слуга исправно служит зауряд-геодезистом, ведущим, к слову. Регина (дочь Игоря и Татьяны - ВЯП) неспешно подвигается к окончанию первого курса Симферопольского университета, избрав по разряду интересов английский язык.
     Так и живем. И жизнь, надо скаазать, прекрасна! Вовсе не потому, что вдобавок и удивительна, но просто прекрасна самостоятельной ценностью сегодняшнего - и каждого - дня, без грез о прошлом и утопий о будущем. Воистину - Дар Божий! Нужно лишь избегать суеты...
     Прошу сказать поклон Елене Павленко: жена друга молодости - человек, достойный приязненности и симпатий!
     Будьте благополучны! И неистощимы!
     С "кадетским" приветом И.Т."

Алый парус над городом

     23 августа - день рождения Александра Степановича Грина. В этот день утром на холме над старокрымским кладбищем натягивали огромное полотнище алого цвета, символизировавшее творчество писателя. Зачинатели традиции - ленинградские старшеклассники, создавшие клуб "Алые паруса". К этому дню они обычно приезжали в Старый Крым и натягивали парус. В день рождения писателя я приехал вечером в Старый Крым, вышел из автобуса и бросил взгляд в сторону кладбища. Сразу бросилось в глаза, что алого паруса на холме нет. Я был в недоумении и пошел к Лидии Львовне, племяннице Марии Васильевны Шемплинской. Видимо, смятение выдавало выражение лица, и после приветствия она сразу пояснила:
     - Утром пришли из горкома и сказали: "Парус не ставьте". Запретили.
     - Как объяснили запрет?
     - Да, мол, парус привлекает много внимания.
     Как-то глупо... Как они боятся неконтролируемых эмоций! Другого объяснения найти не мог. Чуть что не формальное - так тут же следует запрет. Как они боятся несанкционированных посиделок молодежи, не доверяют ей, им всюду мерещатся заговоры и антисоветчики. Такими запретами провоцируют людей на недовольство.
Лидия Львовна сказала с ликованием, заговорщицки понизив голос:
     - Но ребята парус все равно поставили! - и рассказала, как найти в лесу за рекой то место. - Они все сейчас там. И Юлия Александровна с ними, - добавила она.
     Было уже темно, но "наводка" оказалась точной. В маленьком костре тлел (на сей раз - чтобы не привлечь внимания властей) огонь, скупые отблески которого выхватывали из ночной тьмы лица. Чей-то приглушенный голос читал какой-то текст.
Я подошел сразу ближе к костру, чтобы увидели, что пришел "свой", тихо поздоровался и присел на траву. Кто-то подвинулся, предложил сесть на край спального мешка. Прислушался к голосу парня, читавшего текст. Потом звучали стихи. Юлия Александровна рассказала о некоторых публикациях, посвященных кумиру собравшихся.
Юлия Александровна Первова
     Юлия Александровна жила в Киеве. Именно у нее останавливалась зимой Нина Николаевна Грин. Вдова писателя в завещании назвала Юлию Александровну душеприказчицей. В соответствии с ним Юлия Александровна получила все права на архив Н. Н. Грин. В нем было много интересного: документы, размышления по поводу творчества писателя, записки об отдельных его произведениях, переписка, но самой ценной частью был авторский вариант "Воспоминаний об А.С.Грине". Автографов самого писателя не было: задолго до своей смерти она передала эту, самую ценную, часть гриновского наследия в Центральный Государственный Архив литературы и искусства, расположенный в Москве.
     В то время некоторые интеллигенты увлекались чтением "самиздата", многие, ввечеру и ночью, настраивали радиоприемники на волны "потусторонних" радиоголосов: "Свободная Европа", "Свобода", "Би-Би-Си", "Голос Америки", вещавших из-за рубежа. Эти передачи власти глушили, заботливо охраняя политическую стерильность сознания своих граждан. Ходили слухи, что уже изобретен способ адресного пеленгования радиоточек, настроенных на западные радиостанции, и якобы КГБ уже оснащен таким оборудованием для отлавливания ночных радиолюбителей. Слух, несомненно, был "запущен" в общество самими КГБ-истами, чтобы запугать людей. Это был один из способов так называемой "контрпропаганды". Для кого-то этого было достаточно, чтобы появился страх, чтобы перестать заниматься "вечерними прогулками" по волнам свободной информации. Интересоваться сверх положенной меры, желать знать больше становилось опасным. В школах обязательными стали стенды, которые так и назывались: "Контрпропаганда". Они были настолько казенными и неинтересными, что и подходить к ним не хотелось. Усиление интереса к "самиздату" привело к изменению уголовного законодательства: появилась статья, карающая двумя и более годами тюрьмы за чтение, "изготовление и распространение литературы, порочащей советский строй". Понятие "порочащей литературы" трактовалось широко. К ней отнесли все книги А.И.Солженицына, несмотря на то, что все они в годы "оттепели" публиковались в советских журналах и издательствах. Получалось, что теперь хранить эти книги дома небезопасно. Чтобы не попасть под подозрение властей, следовало "почистить " свою библиотеку, а то, не ровен час... Был запрещен ни разу не публиковавшийся роман Пастернака "Доктор Живаго", который ходил в "списках". Известный специалист в области экономики академик Аганбегян выступил в Сибирском отделении АН с анализом опасных тенденций в развитии хозяйства, свидетельствовавших о стагнации - оно не было опубликовано и тоже ходило в "списках". Тот, кто желал знать чуть больше уровня, определенного властями, автоматически попадал в разряд неблагонадежных. В кулуарах и "на кухнях" говорили, что академик А.Д.Сахаров вместе с Солженицыным подпольно издавали журнал под названием "Хроника текущих событий", где сообщали об арестах за инакомыслие и судебных процессах по делам тех, кто посмел иметь свое мнение, не совпадающее с передовой статьей партийной газеты "Правда". Изо всей "самиздатской" литературы наиболее опасными для властей были статьи именно А.Д.Сахарова. За одно только чтение, тем более, за списывание или перепечатку, а также - что было "самым страшным" преступлением - за распространение - власти преследовали.
     Однажды в усадьбе М.В.Шемплинской Юлия Александровна предложила мне почитать этот журнал.
     - Виктор, пройдите к калитке, посмотрите на улицу, не прогуливается ли там кто-нибудь, - попросила она, а пока я ходил, внимательно осмотрела заросли двора. Это напоминало детскую игру в шпионов. Потом из сумки достала завернутые в пакет листы. Они были сброшюрованы в книжечку размером в половину стандартного машинописного листа. Руки мои горели. С первой минуты, как я взял в руки запретное, а им был журнал, появилось незнакомое и ранее никогда не испытанное желание поскорее вернуть, но только бы, не держать его в своих руках. Перед Юлией Александровной был явно не герой, готовый "в огонь и в воду". Таким, психологически, было мое первое прямое и непосредственное общение с "самиздатом" в его чистом виде.
     Узнав, что вечером уезжаю, она сказала с сожалением:
     - Завтра в Старый Крым приезжает Анастасия Цветаева, вы, если бы не уезжали, могли бы пообщаться с нею. Может, передумаете и поедете завтра?
     После смерти Н.Н.Грин старокрымский домик писателя сделали музеем, который стал филиалом феодосийского Дома-музея А.С.Грина. Хранительницей была жительница Старого Крыма, вдова известного поэта-футуриста "серебряного века" Григория Петникова, жившего в этом тихом городке. Тут он умер и был похоронен на здешнем кладбище. Однажды я приехал в Старый Крым в надежде увидеть Петра Никитича или Юлию Александровну и пришел в Дом Грина. Дверь открыла незнакомая пожилая женщина. Мы разговорились. Дама высказала пожелание, что хотела бы быть хранительницей музея поэта Петникова, т.е. своего мужа, но, увы, в создании такого музея почему-то не заинтересованы власти. Я ее поддержал, немного посокрушавшись, расстались. В то время я был студентом. Неделю спустя из университетского почтового отделения принесли письмо от Петниковой. Не имея домашнего адреса и зная, где я учусь, она написала на мое имя в университет. Это была короткая гневная записка: "Я узнала, что вы работаете на Первову, вы скрыли это от меня". Вспомнился разговор в Доме Грина, не требовавший упоминания всех знакомых. От письма веяло какими-то склоками, суть которых была не понятна и не интересна. Но это заставило меня задуматься, почему Юлию Александровну не жалуют в музее Грина. О мотивах можно было только гадать.
В жизни писателя, кажется, не было открытых столкновений с новой властью. Это было молчаливое "глухое" неприятие ее, носившее характер ссоры. А вот творчество Александра Степановича Грина было далеким от требований, которые предъявляла к литераторам эта власть. Может, это цинично прозвучит, но Грин "вовремя" умер. Это произошло в 1932 году. Посмертная судьба его книг - печальная иллюстрация того, что могло произойти с самим человеком, автором этих книг. Борзые критики писали, что в его книгах проповедуется человеконенавистнический, ницшеанский тип человека-индивидуалиста, расиста, фашиста (см. соотв. том БСЭ). Его книги на долгое время были запрещены, на самом деле, по единственной причине: они проповедовали не классовое, как требовала новая власть, а общечеловеческое.
     Это сейчас ясно. А тогда пытались понять, почему так? Возник и другой вопрос - а что это за власть, которая запрещает? Вопрос был небезобидный, крамольный. Мы могли часами говорить о многом, не имевшем, на первый взгляд, непосредственного отношения к творчеству писателя. Особенно - о судьбе вдовы А.С.Грина, Нины Николаевны. Людская молва не была милосердной к этой женщине. Все, что касалось кумира, нам казалось сакральным. Вот почему обвинение Нины Николаевны в сотрудничестве с оккупационными властями в годы войны казалось кощунственным, задевало самое сокровенное, оскорбляло. Мы понимали, откуда исходит клевета. Понимали и цели этих людей: "облить грязью" самого близкого Грину человека, его жену и таким образом, бросить тень на писателя. Поэтому, когда она умерла и чиновники лицемерно запретили хоронить в семейной ограде, где, кроме А.С.Грина, покоилась мать Нины Николаевны, то созрел план перезахоронения.
Перезахоронение Н. Н. Грин
     Кажется, пришло время "выйти из тени" и рассказать, "как это было".
     Не афишировал своего участия в этом деле - одновременно и уголовном, и политическом. Не только потому, что еще не так давно о перезахоронении нельзя было открыто говорить и я опасался преследований со стороны КГБ. Есть причины, почему решил-таки рассказать. В последнее время последовало несколько предложений от людей, пожелавших записать мои воспоминания об этом событии. Понимая, что более ценна информация из уст непосредственного участника, нежели чей-то пересказ, у меня созрело желание сделать это самому. Чем дальше, тем больше данное событие обрастает легендами и мифами.
     В своем завещании Н. Н. Грин просила похоронить ее между могилами мужа и матери. Власти это запретили. Такое решение имело политические мотивы:
     - Грин - писатель, нужный советским людям, и мы не позволим, чтобы та, которая прислуживала немцам, была похоронена рядом с ним, - такова была позиция партийных вождей. Чтобы понять цинизм, достаточно вспомнить, каким долгие годы было официальное отношение к творческому наследию Александра Степановича. Но существовала и другая причина запрета: ежедневно его могилу посещали десятки и сотни людей. Приходя сюда, они отдавали бы дань уважения и женщине, которой писатель посвятил свое самое известное произведение "Алые паруса".
     - Почитать пособницу оккупантов недопустимо, - такой была официальная мотивация.
В течение трех дней, боясь взять ответственность на себя, местные власти звонили, утрясали, согласовывали с "верхними" инстанциями. Тем временем рос и нездоровый ажиотаж в связи с задержкой похорон. Ситуаций, чреватых непредсказуемостью, партийные чиновники старалась избегать. Все было сделано для того, чтобы не допустить многолюдной траурной церемонии. Метод избрали самый одиозный: узким кругом партработников было решено похоронить тело до того, как начнут собираться люди. На четыре часа,  раньше запланированного, из горкоммунхоза приехали рабочие, погрузили гроб на машину и закопали на кладбище, вопреки завещанию, в другом месте.
Те, кто знал усопшую близко, почитатели творчества писателя, восприняли такую беспардонность властей как нравственное оскорбление, вызов.
     Одно беззаконие порождает другое. Как-то быстро и естественно среди людей, знавших Нину Николаевну, возникло желание восстановить попранную справедливость, совершить перезахоронение, которое могло быть только тайным. Для обсуждения собрались в Симферополе у Виктора Падалко: Юлия Александровна, Саша Верхман (оба киевляне), хозяин квартиры и я. Поговорили, какой нужен инструмент, справимся ли. Стало понятно, что нас, мужчин, мало: в течение ночи осуществить задуманное проблематично. Решили, что в оставшиеся дни каждый ищет хотя бы по одному надежному человеку. Мне не пришлось долго раздумывать, к кому обратиться с такой необычной просьбой. В тот же день я встретился со своим другом Колей Турчаниновым, предложил принять участие в задуманном деле. Предупредил о грозящей опасности, подстерегающей каждого в случае провала.
     - Не отвечай сразу. Дело рискованное. В случае отказа мое отношение к тебе не изменится, - сказал я.
     - Я не откажусь, - последовал ответ, - вы можете рассчитывать на меня.
     Юлия Александровна с Сашей Верхманом приехали в Старый Крым за несколько дней до события. В назначенный день мы с Колей взяли билеты на рейсовый автобус с таким расчетом, чтобы на место приехать под вечер. Каждый понимал, насколько важно быть пунктуальным во времени и точным в действиях. До Старого Крыма добрались в сумерках. Посидели на автостанции, прогулялись. Ждать оставалось недолго.
     Нас было шесть человек: именно такое количество участников указано в первой публикации об этом событии в журнале "Родина" (1990 г., 8-й номер, стр. 46-48). Автор статьи, она же автор идеи и организатор перезахоронения - Юлия Александровна Первова. Чуть позже о перезахоронении написал И. Губерман в своей книге "Штрихи к портрету" (была издана в Москве в 1994 году, стр.304-306). Пару раз на глаза попадались лаконичные публикации в крымской прессе о перезахоронении, без упоминания участников.
     Шестым был Феликс Россельс. Знакомство с ним было приятной неожиданностью. Дело в том, что за пару лет до этого жизнь свела меня с его отцом. Нас познакомила Зоя Арсеньевна Покровская, работавшая тогда главным библиографом отдела редкой книги Государственной библиотеки им. Ленина (ГБЛ). К тому времени чтение книг Грина переросло в более серьезное занятие - я стал собирать все, что касалось писателя: не только книги, но и литературу о нем. Составил библиографию. Первоначально в ней было около ста пятидесяти наименований. Не все смог найти в симферопольских библиотеках: университетской и областной. А публикации дореволюционные и 20-30-х годов вообще отсутствовали. Заработав в Казахстане в студенческом стройотряде приличную сумму денег, решил поехать в Москву, в главную библиотеку страны. Мне было известно, что главный библиограф отдела редкой книги, Зоя Арсеньевна Покровская, нашла первую публикацию самого ранннего рассказа А.С.Грина "Заслуга рядового Пантелеева". Попав в ГБЛ, в справочном отделе библиотеки узнал ее рабочий телефон, и через пятнадцать минут встретились в вестибюле. Представившись, сказал о цели приезда и о том, что рассчитываю на ее помощь. С тех пор всякий раз, когда я приезжал в Москву, она принимала участие в моих поисках. В разговоре однажды была упомянута фамилия литературоведа Владимира Россельса, который много писал об А.С.Грине.
     - Не хотите ли, Виктор, с ним познакомиться? Он мог бы помочь в ваших гриновских изысканиях.
     Так состоялось мое знакомство с Россельсом-отцом в Москве. Оказалось, что мои киевские друзья знали эту семью. Не думал, что встреча с Россельсом-младшим произойдет при столь необычных обстоятельствах.
     Итак, нас шестеро. Инструменты: лопаты, кирка, лом, ведра - были Сашей принесены на кладбище накануне затемно и надежно спрятаны. Слов почти не говорили: все обсуждено заранее, каждый знал, что делать. Распределились так: Юлия Александровна наблюдает за дорогой, ведущей к погосту, двое раскапывают могилу Н.Н. Грин, оставшиеся трое - в том числе и я - копаем яму в ограде писателя.
     Ночь стояла безлунная, теплая, парило. В какой-то момент даже пошел дождь, что сильно усложнило наши действия (с мокрым грунтом работать труднее, дольше). Казалось, что все может сорваться. К счастью, вскоре распогодилось. Вырытую землю аккуратно высыпали на огромный кусок плотного полиэтилена. Работали молча, без фонариков - светить, по понятным причинам, было нельзя. Глаза привыкли к темноте, и мы управлялись быстро. Надо было спешить, перерывы на отдых делали редко и на короткое время. Вдруг подошла Юлия Александровна и взволнованно сообщила, что к автостанции, которая в двухстах метрах от кладбища, на мотоцикле подъехали милиционеры. Работу тут же приостановили и затаились. Двое из нас тихо прошли к окраине. Отсюда вся территория автовокзала, освещенная неоновыми лампами, была видна как на ладони. В поведении милиционеров не было заметно каких-либо подозрительных намерений. Похоже, обычная дежурная группа. А вдруг они остановились надолго, и их дежурство продлится не один час? Продолжать работы, пусть и соблюдая еще большие меры предосторожности, было рискованно - слишком близкое опасное соседство. Спустя полчаса услышали рев мотоциклетного мотора и по его затухающему, в сторону Феодосии, звуку поняли, что нам повезло. Тут же принялись наверстывать упущенное время. До рассвета все необходимо завершить.
     Наши друзья, работавшие на другой могиле, справились быстрее: после похорон прошел год, и земля не успела сильно затвердеть. Гроб можно было поднимать и переносить сюда, где работали мы. Но только после того, как справимся со своей работой. У нас дело шло хуже: тут была нетронутая земля. Вскоре одно неожиданное препятствие чуть было не расстроило все планы. На глубине в один метр попался огромный камень, такой поднять невозможно. Стало ясно, что объем работ на самом деле больший, чем рассчитывали. И опять тревожно сжалось сердце: неужели не успеем? Наша союзница ночь, приостанови свой бег! Третий раз за ночь непредвиденные обстоятельства могли помешать нам. Сделали попытку обкопать камень: может, удастся его обойти? Придумали и запасной вариант (если по-другому не получится): захоронение сделать на уровне злополучного препятствия. Но это был бы вынужденный вариант из-за недостаточной глубины. Решили все силы сконцентрировать здесь, где все оказалось сложнее. Стали работать по очереди, спускаясь в яму по два человека - больше не позволяло место. Работа пошла быстрее. Одни копали и загружали ведра землей, другие уносили ее, аккуратно высыпая на расстеленную рядом огромную полиэтиленовую подстилку. Чтобы обкопать камень и, тем самым, попытаться обойти его, нам пришлось углубиться сантиметров на тридцать в сторону усыпальницы писателя. В какой-то момент обнажилась полуистлевшая боковая стенка погребальной доски. Непроизвольно, без слов, перестали копать. Всех охватило чувство, носившее характер психологического шока, которое никогда никто из нас не испытал ни до, ни после того. Мы прикоснулись к вечному, запретному, святому, оказались рядом со страной мертвых. Это переживание, возможно, сродни святотатству...
     Внешне никто никак не показал своих сложных эмоций.
     Рыли еще, подравнивали, подчищали углы. Измерили. Теперь расстояние между камнем и усыпальницей писателя, было, кажется, достаточным. Возбуждение от затеянного нами, от всего происходившего, одинаковость переживаний, которые испытывали, желание удачного завершения - все эти чувства остро ощущались каждым. Они были такими сильными, что мы в ту ночь, кажется, стали единым организмом с единым сознанием и единой волей. Может быть, этим объясняется и то, что не помню, с кем работал рядом, а также многого из самого мистического фрагмента той ночи - нашего торжественного шествия со скорбной ношей от одной могилы к другой. Кладбище старое, сильно заросло. Прежде чем перенести гроб, наметили путь, по которому четверо с ношей могли бы пройти. В темноте ночи сделать это было не так просто.
     Наступал самый ответственный момент. Все тихо подошли к разрытой могиле Нины Николаевны. Один спустился, ему передали веревки. Заправив их под гроб - что оказалось замысловатой задачей - подняли его легко и опустили рядом на землю. Очертания угадывались благодаря блеску звезд. Распределились, и цинковый чертог вечного покоя осторожно взяли на плечи. Несомненно, это был кульминационный момент всего, что происходило тихой ночью на старокрымском кладбище. Несли священную ношу медленно, словно зачарованные. Мы внимательно всматривались в темноту, прислушивались к тихому голосу шедшего впереди и указывавшего нам путь. В ногах было сильное напряжение: нельзя оступиться или поскользнуться. Преодолели путь в сто метров между двумя могилами и опустили гроб на землю. От света мерцающих звезд он, казалось, бронзовел.
     С помощью веревок стали его тихонько опускать... Не идет. Чуть наклонили набок - проходит с трудом. Но именно, что с наклоном. Так и есть: сильно мешал камень. Гроб вытащили назад. До сих пор избегали светить фонариком, сейчас же наступил момент, когда без оного обойтись было нельзя. Дно осветили и увидели полусгнившие боковые доски гроба. Я был подавлен. Увидев их, каждый испытал сложное чувство, ведь за ними, совсем рядом, останки человека, умершего в 1932 году... Камень вертикально уходил в землю. Это означало: перенесенный гроб уместится и ляжет, как положено, без крена, при условии, если - частично - выбрать землю из-под гроба писателя.
     Опять задержка, но и это сделали. Мы уже лихорадочно спешили: близился рассвет. Вторая попытка спустить гроб на веревках, наконец, увенчалась успехом. Разошлись по "своим объектам": на могиле (теперь уже пустой) вдовы писателя воздвигли такой же холмик, какой был накануне перезахоронения. В ограде писателя также ничто не указывало на изменения. Лишь свежий мелкий песок, приготовленный заранее "выдавал" наши ночные деяния. Им аккуратно посыпали вокруг могил матери Нины Николаевны и писателя. Таким образом, мы тщательно "замели" следы. Появился магнитофон, до сих пор скрываемый Сашей Верхманом в своем рюкзаке: и над кладбищем тихо зазвучал фрагмент "Реквиема" Моцарта…
     При первых лучах Солнца уходили с погоста, удовлетворенные. Шли по одному, через разные калитки.

Ловушка КГБ

Обреченный враг лютует.
Берегись его похвал:
Если он тебя целует -
Знай, ты в чем-то маху дал.

(А. Дулов)

     Перезахоронение оставалось тайной недолго. Как дети, которых распирает рассказать о запретном, так каждому из нас не терпелось поделиться сокровенным с самыми близкими. Но не события памятной ночи стали причиной пристального интереса ко мне со стороны КГБ.
     "Гром грянул" 5 июля 1972 года, спустя почти год.
    ...Только что закончен университет. Получен диплом. Известно место будущей работы по распределению. На полтора месяца собирался улететь в Эвенкию в Комплексную Сибирскую экспедицию (КСЭ) по изучению "Тунгусского метеорита". Утром поехал в аэропорт и купил назавтра билет в Красноярск, в магазинах сделал покупки для далекой поездки и к обеду был дома. После сильного грозового дождя собрался рвать вишню. Залаяла дворовая собака. Выхожу на улицу - молодой парень.
     - Вы Виктор Павленко? - и, услышав утвердительный ответ, добавил, - вам надо сейчас прибыть в военкомат. Вот повестка. - В поведении парня чувствовалось какое-то напряжение.
    "Странно, - подумал я, - пару недель назад был в военкомате и снялся с учета". Это необходимо было сделать, так как предстоял переезд в Николаевскую область на работу по распределению. Заметив недоумение, парень дал мне повестку.
     - Что-то с учетом, вот тут написали, - пояснил он.
     И не шелохнулось подозрение...
     - Странно, - теперь уже вслух, произнес я, - недавно был в военкомате и все дела уладил.
     Молодой человек всем своим видом показывал, что удивлен не меньше моего, но был настойчив:
     - Сказали, что надо сейчас, даже прислали машину, - и, увидев, что я глазами ищу машину, разъяснил, - она за углом. Из-за дождя не смогли подъехать ближе.
     Все выглядело натурально. Действительно, после грозового ливня по моему незаасфальтированному Донскому переулку проехать, не застряв, было мудрено.
     - Через пару минут выйду, - сказал я.
     Переодеваясь, подумал: "Странно, что он не напомнил насчет приписного свидетельства, без которого в военкомате обычно не принимают - надо его взять, "- порывшись в документах и найдя, сунул в карман брюк. Необычным было и то, что прислали машину. "Значит, что-то действительно срочное, - думал я. - Столько надо успеть сделать до завтрашнего отъезда. Еще не начинал толком собираться. Машина - это хорошо: быстрей управлюсь".
     Тогда я был наивен и будто бы не знал, что бесплатным сыр бывает только в мышеловке. Обманутая и ничего не подозревавшая жертва сама, без насилия, шла в расставленнный для нее капкан.
     Я вышел на улицу, где парень ожидал меня, вдвоем пошли. За углом стоял "газик". Хотел вежливо уступить право сесть первым моему спутнику, но последовал отказ не менее вежливый: это право, молча и настойчиво, он предоставил мне. В его учтивости было что-то холодное и настораживающее. В том, как он открыл передо мной дверцу, чувствовалось, что делает это он не впервые. Невдомек было тогда, что не в воспитанности дело, а в строгом выполнении инструкции. Молодой человек в эту минуту превратился в моего охранника. Конвоируемый всегда должен быть на виду - первая заповедь вертухая. Уже позже, когда много раз в памяти "прокручивал" этот сюжет, понял, что в момент "посадки" в автомобиль я был уже арестован.
     В машине, кроме водителя и "моего военкоматчика", сидели еще двое крепких ребят. И тут не появилось подозрение. С улыбкой здороваюсь, в ответ они что-то промычали (с преступником не здороваются). Не глядя на меня, уткнули лица в окно. Автомобиль тронулся с места. "Неуютно здесь", - отметил я. Молчание всех было каким-то нарочитым. Чтобы заполнить как-то его, спросил:
     - Тоже в военкомат? - В ответ - что-то неопределенное. Эти ребята явно не желали поддерживать разговор. Дальше ехали молча.
     То, что вопрос был глуп, я понял спустя несколько минут, когда все, наконец, стало ясно. Выехали на бульвар Франко, где было здание КГБ. Через квартал военкомат, сейчас повернем к нему...
     Но проезжаем мимо, машина прямиком подруливает к угловому дому, что напротив КГБ, и останавливается. Вот теперь до меня "дошло".
     Сопровождавшие оперативно выскочили из авто и стали полукругом, надо полагать, чтобы я не попытался бежать. Или чтобы не повел себя не по их сценарию? Начну шуметь, например, чтобы привлечь внимание прохожих! Еще несколько минут назад я был таким же, как они, свободным... Свободным ли - если так легко меня обвели вокруг пальца и против воли, обманув, привезли сюда? Посмотреть на нас, выходящих из "газика", - обычная компания, каких много. Но это - как сказать. Одно из непременных правил КГБ: действовать, не привлекая внимания зевак, избегая огласки своих незаконных действий.
    - Вы говорили, что в военкомат... - начинаю что-то лепетать. В ответ сопровождавший как-то неопределенно развел руками: мол, что поделаешь, таковы правила "игры", не могли же мы раскрыть свои карты! Сбежал бы, небось (не сбежал бы!), поднял бы крик (не кричал бы!). Или повел бы себя как-то непредсказуемо - думаю, предсказуемо, на что они, собственно, и рассчитывали. Увезли бы тихо, как овечку на заклание. Жертва цепенеет от взгляда удава - ею был я в эти минуты. Ноги стали ватные - шок. Только теперь начинаю осознавать, что передо мной молниеносно открылась бездна, в которую падаю. Стало страшно.
     Ничему не научился. Легкомысленно воспринимал аресты диссидентов, предупреждение Первовой Ю.А. о слежке за нею, исключение Игоря - сигналов было много, можно было бы стать более осторожным. Но в чем? В выборе знакомых и друзей? В чтении книг? Безопаснее всего было бы прикинуться, что все хорошо, принять навязанные властью "правила игры" и не пытаться перейти границы официальной лжи. Тогда и государство позволит тебе существовать в этой липкой паутине поголовного добровольного самообмана.
     Конечно, я понимал, что есть темы "скользкие", как тогда говорили. Но грань между дозволенным и запрещенным улавливалась не всегда четко. Интуитивно и подсознательно воспринимал стремление искать ответы на волновавшие вопросы как естественное, прирожденное и неотъемлемое право, данное от природы.